Когда я думаю о доме, то первым появляется запах. Сладковатый, сухой глиняный аромат саманного дома. Потом приходят звуки — пение ласточек под крышей и поющий тополь.
Он будил меня звонким шелестом кроны по утрам и усыплял тихим шепотом листвы ночью. Если пройти в главную комнату, встать у самого угла, можно почувствовать нежный еловый аромат можжевелового сундука. Там апашка хранит орехи и конфеты, думая, что я не знаю о них.
На советском трюмо стоят духи “Ландыш” и розовая пудреница. Они уже не имеют аромата, просто служат напоминанием о бабушкиной молодости.
В углу стоит шифоньер, на удивление, он не хранит запаха. Там болтается единственный дедушкин костюм. Все детство я боялась этого шкафа, этого костюма. Я открывала дверцу, и мне казалось, что это висельник раскачивается из в сторону над черной бездной. Потом я бежала с криком ужаса прятаться за горячую и широкую бабушкину спину.
«Койшы, балам», — говорила она, освобождаясь из цепких детских объятий.
В маленькой комнате запахов много, здесь мы обычно едим. На столе всегда стоят масло, хлеб, фрукты, накрытые вафельным полотенцем. Полотенце пахнет тонким ароматом детского мыла. В углу наискосок от телевизора стоит дедушкино кресло. Оно пахнет мощью, громким голосом, раскатистым смехом и дегтярным мылом. Аташка в кресле читает газету, смотрит телевизор. В такие моменты к нему подходить нельзя, потому что это нарушает его покой. Так говорит моя тетя, которая обожает читать глянцевые журналы и сама пахнет клубничной жвачкой. Ей двадцать три, она клеит на веки театральные пучки ресниц и носит разноцветные серьги-кольца. Остается семь лет, а потом мы ее выдадим замуж за смерть. От ее савана будет нести объемным душным запахом влажных тряпок. Смотреть на нее было нельзя, потому что красивое ранее лицо превратилось в сдувшийся мяч. «Она вся фиолетовая, сукин сын, она вся фиолетовая», — кричала моя мама и билась на полу в истерике.
От нее пахло морем. Наверное, потому что она много плакала, и слезы пропитали всю ее кожу и одежду.
Самым любимым местом в маленькой комнате был книжный шкаф. Каждая книга имела свой особенный аромат. Книги про приключения пахли пыльной степной дорогой, про любовь — лаком для волос, а детективы имели аромат приятнее всех — горького, влажного табака.
Детективы мы всегда читали вместе с дядей. От него пахло машинным маслом, добротой и безопасностью. Он брал меня с собой в гараж и пока чинил машину, я читала ему вслух.
Иногда он прерывался и говорил: «Ну-ка, ну-ка повтори. Да ты что? Вот же химера!»
Я не знала, что это за химера, но представляла, что она пахнет водорослями.
Кухню я не любила. Там слишком много разных, но скучных запахов. В основном еды. Единственное, что было любимым на кухне, — кот Серикбай. У него не было уха и половины хвоста, но в остальном это был совсем обычный аульский кот. Апашка его недолюбливала, потому что он вечно спал на ее корпешках, но все остальные члены семьи его обожали. Еще он хорошо ловил мышей, и это его чуть-чуть оправдывало в глазах бабушки. Дед притащил Серикбая полуживого, всего в крови, покусанного собаками. Завернул в рубашку и ворчал на сына, что тот долго заводил автомобиль. Апашка суетилась рядом и возмущалась: “Что, теперь будем всех мертвых кошек подбирать? Мы что, Красный Крест?” Но дед только посмотрел на нее и сказал металлическим голосом: «Тихо». И апашка все поняла, отошла, позволила деду спасти маленькую кошачью жизнь и подарить мне лучшего друга.
Серикбай обычно лежал на полу в полосе солнечного света пузом кверху. Тогда я, тетя и дядя не могли удержаться, чтобы не зарыться лицом в его теплую, нагретую солнцем шерстку. Если бы беззащитность имела запах, то именно такой. Сладковатый, ореховый. Аромат кошачьего пуза.
Самая дальняя комната — мамина. Она имела чудесный аромат. В ней пахло эфиром из масляных красок, скипидара, влажных кистей и мокрой глины. Картины сушились, отвернутые от солнца. Когда мамы дома не было, я подходила к ним, утыкалась носом в натянутый холст и дышала. На всех полотнах была изображена я. Вот я сижу на горшке, а вот меня купают большие апашкины ладони, а здесь я реву посреди поля, в руках у меня надкушенный персик. Это была я и не я. Я ревновала маму к этой чужой девочке, потому что с ней мама проводила больше времени, чем со мной. Иногда я думала: собрать бы все эти картины во дворе и сжечь. Прогнать эту девочку из нашего дома. Но я понимала, что эта девочка живет не на картинах, а у мамы внутри — и оттуда ее не выгонишь.
Однажды бабушка увидела, как я ругаю девочку с картины. Апашка всплеснула руками, забеспокоилась, и на следующий день мы поехали к баксы.
Баксы посадила меня в центр комнаты, разложила вокруг меня фасоль. Покатала об меня вареные яйца. Сказала апашке скормить эти яйца собаке — и тогда джинны уйдут. Апашка обрадовалась, смущаясь, засунула баксы в карман деньги. После этого мы поехали на базар.
У апашки было настроение приготовить праздничный ужин, потому что меня спасли от джиннов. На базар ходить я любила. Мне нравилось вдыхать разные ароматы и гадать какой чему принадлежит. Вот это персики, а это черешня, а тут специи, а здесь фууу, сырое мясо.
Бабушка доверила нести мне те самые вареные яйца, пока не встретим какую-нибудь собаку. Потом усадила меня у своей подружки, которая торговала молоком, и, деловая, пошла закупаться. Обычно продавцы на базаре, видя меня – круглолицую и толстую, – всегда угощали. Но не сегодня. Внутри уже сосало от голода. Просить у бабушкиной подружки сыр или творог было стыдно. Тогда я развязала платок с яйцами, очистила их и съела. А когда бабушка вернулась, она посмотрела на меня, скорлупу под ногами, тяжело вздохнула и сказала: «Сен мені өлтіресің».
Вечером того же дня за ужином никто не мог нормально поесть, потому что все громко и весело смеялись. Нам с бабушкой было обидно, потому что смеялись над нами.
«Все, хватит! Болды, а», — ворчала апашка, насупившись. Я сползла со стула и ушла играть в угол. Оттуда глядела на всю семью, не подозревая, что совсем скоро такие вечера исчезнут из нашей жизни.
Апашкина комната была пристройкой и с одной стороны шире, чем с другой. Здесь стояли две кровати — моя и ее. Шкаф с одеждой, комод с бельем, еще один сундук с корпешками. Под моей кроватью были коробки с игрушками, а у окна стоял рабочий стол. Апашка гордилась столом, потому что его сделал мой дед, специально для меня. Сидеть за столом она пока не разрешала, говорила, пойдешь в школу и будешь за ним учиться. Стол был накрыт белой скатертью, от которой тоже тонко пахло детским мылом. В этой комнате всегда стоял влажный аромат поднимающегося теста. Апашка уносила тесто подальше от кухни, потому что у Серикбая была привычка ложиться сверху. Сама апашка тоже пахла хлебом, причем разным. Когда она была злая, то источала аромат черного хлеба с кардамоном, а когда веселая — от нее исходил аромат булочек. Но чаще она просто пахла воздушными горячими лепешками.
Сразу за домом была река, за ней раскинулась бескрайняя степь. Мне не разрешали уходить так далеко, но кто мог уследить за шестилетним любопытным ребенком. Степь была главным предметом моего изучения. Во-первых, в какие-то дни она совсем не имела запаха, словно бумага. В другие дни, наоборот, источала самые разные ароматы — от горькой травы и животных экскрементов до цветочной до головокружения сладости. Степь походила на дедовскую грудь. Широкая, плоская, мощная и дышащая. Я ложилась на спину и глядела в белесое солнечное небо. Я могла пролежать до самого вечера, рискуя быть затоптанной табуном лошадей, если кто-то придумал бы их пригнать. За мной всегда приходил дядя, он щекотал меня. Потом подбрасывал к небу, сажал на плечи и мы неслись домой.
Там под тополем в летние дни уже был накрыт стол. Мы мыли руки и садились ужинать.
Через год бабушка будет собирать меня в новый дом. Из аула мы с мамой переезжали в Алматы. Она собрала мои вещи, игрушки. В новом доме я была только один раз — это была белесая коробка с одним окном в каждой комнате. Мама радостно показывала мне мою комнату и тот самый дедовский рабочий стол. За окном комнаты был такой же дом. Здесь не было ни реки, ни кота, ни степи. Здесь пахло известкой и одиночеством. Здесь не было апашки и аташки. Но здесь было много чужой девочки — той, которая я и не я одновременно.
Пока грелась машина, а апашка бегала и упаковывала последние вещи, я лежала на полу кухни, вглядываясь в полуоткрытый погреб. В столбе солнечного света кружились пылинки, из погреба тянуло сладким ароматом яблок и сырости. Под моим бочком буханкой устроился Серикбай. Я обняла его, зарылась в шерстку и заревела. Я не хотела уезжать. Но мне не хватало слов, чтобы объяснить это взрослым, которые уже все решили за меня.
Несколько раз за тот год меня будут ловить в разных частях города, потому что я буду пытаться доехать до своего настоящего дома. Мама будет ссориться с апашкой и просить меня потерпеть, говорить, что я скоро привыкну. Апашка будет кричать на маму и говорить, что ребенку нужен свежий воздух, а учиться можно и в ауле.
Дядя и ата не вмешивались, они садили меня в машину, и мы катались по городу. В один из дней я сказала аташке: “Если вы меня не заберете, то я буду болтаться как ваш костюм в шкафу!” Я высунула язык, скосила глаза и начала раскачиваться из стороны в сторону.
«Көп сөйлеме!» — рассердился дед и сказал апашке и маме собрать мои вещи. Мне было семь. Я дралась с одноклассниками в школе и сходила с ума от скуки в четырех стенах.
В тот вечер мы ехали, наконец, домой. Деревья проносились в окнах автомобиля, как флажки. Я заснула на коленях у апашки, вдыхая ее хлебный аромат. Аромат моего настоящего дома.
Алматы, 2025
