Асель Шайх. СКАЗКИ БЕЗ ОБЛОЖКИ

В Лос-Анжелесе даже ночью светло — и не потому что луна. За окном шумят патрульные вертолёты, ругаются бездомные, доносится громкая музыка с Аллеи Звёзд — пятница. Я лежу в постели и пытаюсь уснуть. Пробую уснуть так, как учили на випассане, но в голове базар, а тело не слушается. Прибегаю к последнему методу: вызываю в памяти запах прабабушкиного дома. Чувствую запах окрашенного оранжевой краской деревянного пола, шерстяных ковров, гвоздики, затерявшейся где-то в серванте, и пианино, от которого веет полиролью и почему-то телячьей кожей. Я иду вслед за запахами — они собирают дом из прошлого, и в этой сборке всегда есть трещина: летний полуденный свет в одной комнате, и хранящая молчание темнота — в соседней.

Дом был оборотнем. Он менялся. Летом он дарил прохладу и спокойствие души, был наполнен детским смехом, чтением сказок вслух, фортепианными этюдами, спорами за карточной игрой «Қара Қатын»¹, чавканьем во время поедания арбузов, запахом нан-палау² и брызгами горячей воды из баклажек, каждое утро чинно выстраиваемых в ряд на южной, солнечной стороне двора. Из открытых окон слышался шелест раскидистого орешника, продавщицы айрана ласково зазывали с улицы ранними утрами, изредка раздавалась истеричная ругань соседки на свою дворнягу.

Зимой этот угрюмый, опустевший великан устрашал холодом и тишиной. Как будто с приходом первых заморозков он проваливался в тёмное зазеркалье, напоминая волшебную пещеру из сказок «Тысячи и одной ночи», в которой ни в коем случае нельзя было есть и пить — тем более оставаться на ночь, чтобы не разозлить злого духа.

Все его комнаты содержались в идеальном порядке: телевизор, накрытый бархатным жайнамазом³, чёрное пианино «Ростов-Дон», сверкающее лакированной поверхностью, как конферансье в смокинге, который ждёт аплодисментов в пустом зале; идеально собранный жүк⁴, возвышающийся как башня; хрустальная люстра, сияющая как луна в безлюдной степи.

Но дом не всегда был таким. До моих шести лет он был счастливым — в нём жило три поколения одной семьи. В 1999 году дядя, младший сын прадеда и прабабушки, с женой и дочерьми уехал в Астану, девочки поступили в музыкальную академию. Апа и көке⁵ остались в Кентау. Так дом превратился в остывший, упорядоченный космос, в котором властвовала моя прабабушка — Зейне апа, та, что не пожелала оставить қара шаңырак⁶.

То была первая зима после их отъезда.
Застигнутый врасплох одиночеством, дом нехотя уступил старикам одну-единственную комнату для перезимовки. Только она ещё держалась за жизнь — пеш там, комната с печью.

Пеш там тоже был оборотнем. Летом он назывался складом — под его полом находился погреб. Каждую осень апа приглашала свою золовку Несібелі, и та с нуля строила глиняную печь — апа доверяла это только ей. Один день работы и ловкость рук — склад превращался в пеш там: левую сторону занимала печь и низкий столик, правую — спальное место, которое апа обивала коричневыми советскими х/б покрывалами, чтобы со стен не бил холод. Из-под корпешек⁷ шоколадным берегом торчал киіз⁸, который апа подогнала под нужную форму. Төрде⁹ была её постель — теперь она почти всегда лежала, изредка яростно штурмуя другие комнаты в попытке навести порядок, пока кашель и хрипы не останавливали её компульсивный пыл — астма всё драматичнее требовала внимания. Пеш там выглядел так, будто убранство юрты каким-то волшебным образом уместили в прямоугольник три на четыре.

В тот вечер, когда за окном уже сгустились сумерки и пришло время последней ночной затопки печки, я сидела за маленьким чёрным столом и выводила свои прописи. Мама зашла в комнату с охапкой дров. Она внесла с собой ледяной воздух и терпкий запах дыма от соседских труб.
— Пойдём, будешь учиться печку разжигать, — сказала она, подталкивая маленькую табуретку в мою сторону. — Сначала надо очистить печь от золы, — продолжала мама, подложив совок к печной заслонке и выгребая золу кочергой. — Дальше нужно положить маленькие веточки и бумагу.

Она положила мелкие щепки в печь и повернулась к стопке потрёпанных книг, стоявшей возле дров. Мама взяла их себе на колени и начала рассматривать. Книги были на русском языке. Первая книга с облупившейся и заплесневевшей обложкой оказалась сборником украинских сказок. Мама отложила её в сторону.
У второй книги и вовсе не было обложки, и отсутствовала первая треть книги. Она пробежалась по страницам, как будто искала что-то знакомое: сплошной текст, а картинки — редкие, будто спрятались.
— Тоже сказки… — хмыкнула она.
— Интересно, откуда они? Апа, мына кітаптарды қайдан алдыңыз?¹⁰ — спросила мама прабабушку, лежащую в углу и слушающую нашу возню.
— Шал времянкадан әкелді, гректерден қалған шығар¹¹, — ответила апа.

Мама начала читать вслух первую попавшуюся сказку — и вдруг стены зашевелились. На неровных побеленных стенах комнаты начали танцевать тени: смешные китайские чиновники с пышными шапками бежали вперегонки по саду, где цвели акации, а за ними тянулись изогнутые крыши пагод. Комната наполнилась звуками, которых в ней не было: заскользил ручей, зашелестел лес и птицы запели так, будто прятались где-то под дымоходом. На узорчатых советских х/б покрывалах, не моргая, лежал маленький больной император, а в углу под потолком, где обычно жила пыль и паутина, на тоненькой веточке из воздуха сидел соловей и пел так, будто у меня в груди завелась свистулька и теперь пела вместе с ним.
В воздухе пахло свежими дровами и золой, колготки неудобно собрались под пяткой, печка, хоть и пустая, обдавала теплом, но мои мысли всё ещё бродили где-то в сказке.
Мама закончила читать. На мгновение в комнате всё смолкло.

— Еее, патша мен сияқты сорлап қалған екен ғой¹², — заметила апа, горько вздыхая.
— Апа, олай айтпаңыз, — начала отчитывать её мама. — Қасыңызда шалыңыз бар, біз келіп жүрміз, тәтем бар, Мейірбан бар¹³.

Апа небрежно махнула рукой, отгоняя лишние слова, и отвернулась.

Мама продолжила топить печь, я взяла книгу сказок в руки и нашла страницу с картинкой. Император с блаженной улыбкой слушал поющего соловья. 

— Давай не будем рвать эти книги, — тихо сказала я маме. —  Я буду их читать, даже если без картинок.

Я проснулась под утро. Птицы ещё не поют.
Это то самое раннее субботнее утро, когда над мегаполисом висит серое безмолвие, и можно отличить шелест пальм от шелеста изящных жакаранд.

Проверяю телефон — 5:30 утра. Мама что-то написала в семейный чат. Пишу ей:

— Привет, мама. Как день прошёл? Мне такой интересный сон приснился.

Мама отвечает голосовым:

— Қызым, ерте тұрыпсың ғой… Тыныштық па? Бүгін түк бітірмедім. Таңертең базарға барып, ораңғайдың өрігін алдым. Сен келгенде дәмін көрсін деп.
Сосын уборка жасадым — күнде жинасам да, үйді шаң басып кете береді. Жаман жөтеліп кеттім¹⁴.

Через минуту присылает короткое сообщение вдогонку:
— Какой сон?

Звоню и начинаю рассказывать. Медленно, стараясь не расплескать.

Слушай… такой странный сон приснился, мама.

Сначала я хожу по дому на Гагарина. Как будто кого-то ищу, хотя знаю, что там никого нет. Комнаты знакомые, но пустые. Только тишина — и где-то поёт соловей. 

Я иду на звук и оказываюсь в пеш там. Апа сидит на полу у окна. Печка почему-то затоплена, хотя окно распахнуто настежь. Я вижу зелёный орешник и абрикосовое дерево, всё усыпано плодами. В комнату задувает прохладный летний ветерок.

За окном — рассветные сумерки. Только сверчки слышны. Воздух дрожит, очертания расплывчаты, всё вокруг колеблется в серой зыби.

— Таптың ба, әйтеуір, — говорит апа. — Кел, отыр қасыма¹⁵, — кивает на место по левую сторону от себя.

Перед ней лежит длинный рулон тёмной ткани. Она вышивает — но не иголкой, а пером соловья. Пальцы у неё тонкие, ровные, не искривленные старостью. На ткани появляются узоры, какие-то слова. Я не вижу, что именно, но ткань становится всё тяжелее — как будто это уже не просто ткань, а свиток.

А в углу стоит Император, помнишь, из сказки Андерсена? Он в белом, босиком. То ребёнок, то вдруг старик. Молчит. В руках у него керосиновая лампа. Ветерок с окна колышет занавески, и язычок пламени в лампе тоже дрожит.

Апа говорит ему нестрого, как будто младшему в семье:

— Шамды дұрыстап ұста¹⁶.

Потом она отрывает кусок ткани от своего рулона, быстро прошивает край и откладывает его мне. Смотрит прямо в глаза и говорит:

— Қалғанын өзің жазасың¹⁷.

У неё ясные глаза, без серой каймы катаракты, — и в них та самая теплота, та самая нежность, которую она растеряла ещё до того, как я поняла, кто она мне.
Я впервые увидела её свободной — от обид, от разочарований.
Передо мной была не капризная старуха, а заботливая мать — та, которую помнила бабушка, та, по которой скучала ты.
Но я не могла понять, кто она мне.
Словно это была апа — и в то же время не она.
Слишком молода, слишком мягка, чтобы быть той, кого я запомнила.
Апа была строгой, резкой, уставшей. Пережившей смерть детей. Как будто вся её нежность ушла туда — и не вернулась.
Я не помню, чтобы она когда-либо смотрела так — с теплом, как мамы.
И всё же это была она. Только освобождённая.
От старости. От потерь. От боли.

У меня дрогнуло сердце. Я тянусь к ней, хочу взять за руку — но за окном уже поют петухи.
Соловей взлетает, кружит над моей головой и исчезает в дымоходе.
Император задувает лампу.
И я просыпаюсь.

— Апаң ақ батасын беріпті ғой¹⁸, пиши теперь, — говорит мама практично, почти буднично, но голос глуше обычного, будто проглатывает что-то несказанное.
— Ага… Ма, а та книжка без обложки со сказками Андерсена всё ещё дома? — спрашиваю с надеждой.
На другом конце короткое молчание. Слышно, как она отворачивается, будто ищет ответ в воздухе.
— Не знаю, қызым, — наконец говорит она тише. — Может, отдала её кому-нибудь с детьми.
Я вздыхаю.
— Ты же знаешь, я всё раздаю. 

В её голосе не оправдание, а привычка.
Она делает паузу, слышно, как включает воду, моет что-то.
— Апа ведь всё берегла… всё держала в чистоте…  — говорит мама уже себе. — А толку?
Голос дрожит, но она берёт себя в руки.
— Дом сколько лет стоял никому не нужный после её ухода. Я так не хочу.
— Я знаю, — тихо говорю я. — Я тоже не хочу.
Мы молчим. Просто дышим. Вместе, хоть и врозь.

________________________________________________________________________________

¹ Қара Қатын — карточная игра «Старая Дева»

² Нан-палау — плов из вермишели

³ Жайнамаз — молитвенный коврик

⁴ Жүк — одеяла, перины и подушки, собранные в высокую стопку

⁵ Көке — прадед

⁶ Қара шаңырақ — священное понятие, связанное с семейным очагом. Главный дом рода. 

⁷ Көрпеше — стеганый матрас

⁸ Киіз — войлок, войлочный ковер

⁹ Төр — почетное место в доме/комнате, самая удаленная от входа стена.

¹⁰ Апа, где вы взяли эти книги?

¹¹ Старик принес из времянки, видимо, остались от греков (прежних владельцев)

¹² Эх, император такой же горемыка как я.

¹³ Апа, не говорите так. У вас есть ваш муж, мы навещаем вас, есть дядя и сестра.

¹⁴ Рано ты сегодня проснулась, дочка… Все нормально? Ничего сегодня не делала. С утра сходила на базар, купила орангайские абрикосы, чтобы заморозить к твоему приезду. Потом сделала уборку, все так запылилось, что жуткий кашель начался, хоть и убираю каждый день.

¹⁵ Нашла, все-таки. Иди, садись рядом.

¹⁶ Держи лампу правильно.

¹⁷ Остальное напишешь сама.

¹⁸ Прабабушка благословила тебя.